Нечистая сила [= У последней черты] - Валентин Пикуль

Мнение филера сыграло решающее государственное значение – Штюрмер моментально явился в Думу, сообщив Родзянке: «Государь прямо из Ставки едет сюда…» Хвостов, знавший о разговоре филеров с Распутиным, немало хохотал, когда прослышал, что кадетские лидеры приезд царя в Думу приписывали своему влиянию. Николай II, прихватив из Ставки брата Михаила, на автомобиле – прямо с вокзала! – прибыл в Таврический дворец «под несмолкаемые крики „ура“ и приложился к кресту. Государь был очень бледен, и от волнения у него тряслись руки…». Политически появление в Думе царя не имело никакого значения, ибо забастовки, потрясавшие страну, уже определяли будущее страны. Обойдя помещение Думы, царь перекинулся с депутатами незначительными словами, сел в автомобиль и поехал к жене. Зато Мишка остался на заседании, когда Штюрмер зачитал пустопорожнюю декларацию правительства, представ перед обществом как политическое ничтожество. В ответ выступил язвительный Пуришкевич, сравнивший Штюрмера с гоголевским Чичиковым, который всех в губернии уже объехал, не знал, куда бы еще нагрянуть, и решил – черт с ним, заодно уж заверну и в Думу…

Михаил навестил Родзянку в его председательском кабинете.

– Что же дальше-то у нас будет? – спросил он.

– Паршиво будет, ваше высочество… Садитесь.

– Благодарю, – сказал великий князь, присаживаясь. – Вы бы как председатель Думы поговорили с моим братцем.

– Поговорили бы вы как брат с братом. Вам это легче!

– Я пробовал. Но все бесполезно.

– А я не только пробовал, я ему даже талдычил, что страна скатывается в хаос, нас ждут небывалые потрясения, надо спасать монархию, но… увы! Женское влияние сильнее моего.

– Я с этой женщиной, – отвечал Мишка, имея в виду императрицу, – дел никаких не имею. Как будто ее не существует.

– А я ее даже побаиваюсь, – сознался Родзянко…

Вечерняя мгла закутывала высокие окна Таврического дворца, на улицах неслышно кружился снег. Зазвонил телефон – Родзянко выслушал, и было видно, как он внутренне помертвел.

– Поздравляю! – сказал, бросая трубку. – Вот только что убили Распутина… Убил какой-то граф… на «Вилле Родэ»!

Великий князь и председатель Думы заключили друг друга в крепкие объятия; Родзянко, не скрывая чувств, даже прослезился на радостях, оба повернулись к иконе – благодарили всевышнего.

– Я позвоню на «Виллу Родэ», – сказал Мишка.

Владелец шантана Адолий Родэ сказал ему, что час назад была колоссальная драка, посуды и стекол набили кучу, сейчас здесь сидит полиция, пишет протоколы. Распутина в основном бил граф Орлов-Денисов, но драка носила локальный характер – из-за какой-то пошлой хористки.

– Так он разве жив? – в отчаянии спросил Мишка.

– Распутин вырвался и убежал…

При свидании с Родзянко царь неожиданно согласился с ним, что атмосфера в столице слишком накалена, надо дать ей чуточку остыть. 27 февраля Николай II (выдержав истерику жены и рыдания Вырубовой) распорядился выслать Распутина на его родину. Газеты при этом обязались хранить вежливое молчание – никаких комментариев… Они и молчали! Только никому не известный журнал «Божия Коровка» проявил гражданскую смелость. Он опубликовал странный рисунок, изображавший ощипанную птицу с длинным носом, в зад которой воткнуто пышное павлинье перо. Лишь очень опытный глаз мог в этой «птице» угадать Распутина, и рисунок без помех прошел цензуру. Одновременно с рисунком «Божия Коровка» поместила сообщение: «По дошедшим до редакции слухам, недавно из Петрограда в Сибирь экстренно выслан вагон с битой птицей». А через несколько дней царица велела срочно вернуть Распутина, и старательная «Божия Коровка», тихо ползая меж цензурных рогаток, дала такое объявление: «Редакции журнала стало известно, что на днях из Сибири в Петроград возвращен вагон с битой птицей…» Распутин в богатейшей шубе, купленной на деньги Рубинштейна, снова появился на улицах столицы, с высоким цилиндром на голове, похожий на купца-старообрядца, гневливо стучал всюду палкой. «А ваш Хвостов убивец, – твердил он филерам на лестнице, – зато Степа – парень хошь куды!» Он велел дворнику соорудить лавку для сидения филеров – пожалел, что они сутками маются на ногах. Сидя на этой лавке, сунув носы в воротники пальто, филеры горько оплакивали свою незавидную судьбу:

– Сколь били его, сколь калечили – и хоть бы что! Неужто не найдется героя, который бы пришлепнул его раз и навсегда? Так и сдохнем мы возле этой двадцатой квартиры…

* * *

Из рязанской ссылки вернулся и Побирушка!